Железо!

Ведь это только за четыре года до Октябрьской революции Ленин напечатал в газете «Северная правда» свою статью «Железо в крестьянском хозяйстве» — отклик на выступление буржуазного печатного органа «Промышленность и торговля». Сей орган «с каким-то глуповатым лицемерием или с какой-то лицемерной глуповатостью вздыхал по поводу того, что Россия оказывается соседкой одной из самых отсталых стран, Испании, когда речь заходит о душевом потреблении важнейших продуктов». В частности, печатный орган жаловался на то, что в русской деревне является редкостью телега на железном ходу. Ленин зло высмеял буржуазных публицистов, болтавших о развитии производительных сил, о поднятии крестьянского хозяйства, об агрономической культуре, но умалчивавших о главных причинах вековой отсталости русской деревни. «Чтобы телега на железном ходу,— заявлял Ленин,— не была редкостью, для этого нужен свободный, культурный, смелый, умеющий справляться с рабовладельцами фермер, способный рвать с рутиной, распоряжающийся всей землей в государстве. А от крестьянина, придавленного до сих пор Марковыми и Пуришкевичами с их землевладением, ждать «культуры» — это все равно, что от Салтычихи ждать гуманности».
Железо!
Машинно-тракторная станция, как сказано выше, является соседом колхоза в Сябринцах. Ее машины и люди работают на колхозных полях. Трактор и комбайн — они стали обязательной деталью современного деревенского пейзажа. Трактор и комбайн идут по полям, над которыми стоят могучие опоры электропередач с Волхова. Автомобили идут не только по бетону магистрального пути, они ходят по дорогам местного значения, по проселкам, и веселое племя советских шоферов научилось преодолевать бездорожье, на которое еще жалуются крестьяне глубинных сел. Сябринский колхоз входит в зону деятельности еще одной современной хозяйственной организации. Это Новгородская лугомелиоративная станция, располагающая машинами и кадрами. Да, «четверть лошади» — далекое прошлое!
Колхоз имени Успенского до последних лет считался неважным, слабым, отстающим. Не только «отходничество» было тому причиной. Кроме объективных факторов, был и фактор субъективный: не ладилось дело с артельными вожаками. Много людей побывало на посту председателя колхоза. Кто оказался слабым организатором; кто, придя к власти, возомнил, что он пуп бемли и ему все позволено; кто сидел в кабинете, вздыхал, жаловался, вспоминал то и дело о том, что по здешней земле прошли с огнем и мечом фашисты и нужен чуть ли не целый век для того, чтобы оправиться от вражеского нашествия…
Председателем колхоза в Сябринцах работает Щербаков, коммунист, тридцатитысячник, посланец Балтийского судостроительного завода.
Этот немолодой, высокий, плечистый, русоволосый человек принес в деревню свой жизненный и партийный опыт, рабочую закалку и дисциплину, культуру ленинградского человека. Это не говорун, не краснобай, не герой, не варяг; без лишних слов и жестов, без позы и рисовки вошел он в крестьянский коллектив и сейчас, не щадя своих сил, не чураясь никакой работы, сочетая умственный труд с физическим («…председатель бывает и грузчиком»), ведет этот коллектив вперед. И, может быть, самой лучшей аттестацией для председателя является слово крестьянки Зинаиды Николаевны Бурилкиной: «Василий-то Петрович головой поседел у нас…»
Сам Василий Петрович говорит о колхозе, о своей деятельности скупо. Он ссылается на районную газету. В сводках августовских номеров по уборке урожая и по сдаче молока колхоз значится на первом месте. У него нет долгов перед государством. Он строился и будет капитально строиться. Доходы растут, выдачи на трудодень увеличиваются. «Начинаем помогать колхозникам строить свои дома, дали ссуды Ивану Петровичу Иванову, Богдановой Софье Павловне… Меня районные товарищи упрекали, что я сам дом себе не ставлю, подозревали, что я смотрю в сторону Ленинграда… Но я не думал начинать с личного строительства: не совсем это выглядит красиво, когда некоторые из коренных жителей еще живут в хатках, построенных на второй день окончания войны… Вы же видели избу нашей доярки Антонины Федоровны! У меня теперь вся семья здесь, даже сестра Матрена Петровна Щербакова приехала помогать брату; она заведует фермой. Теперь строиться мне необходимо…»
Он, пожалуй, прав. Народ не особенно жаловал своей любовью тех городских людей, что оказались «народниками на час», попав в деревню, прониклись чувством особого уважения к своей личности, стали выделяться из общей среды, ставить свои личные интересы выше интересов дела, стали жить на широкую ногу. Многие из этих людей — тридцатитысячники, агрономы, зоотехники, инженеры — не пустили своих корней в деревенскую почву и по разным причинам в разное время ретировались на городские квартиры.
Не всегда постоянные работники учитывают трудности в жизни новых людей, пришедших из города в деревню. Нередко эти люди требуют больше внимания и помощи со стороны организаций и учреждений, чем старые колхозные вожаки, уроженцы здешних мест. Дирекция МТС обитает рядом с Сябринцами, но председатель колхоза сетует на своего соседа. Вот в уборочную пору дирекция бросила лучшую технику и лучшие кадры «за океан» (так называют в Сябринцах Волхов), обездолив колхоз имени Успенского. В ту же уборочную пору понадобилось дирекции послать молодого комбайнера в город сдавать зачеты… Есть в Чудовском районе колхозы покрепче, побогаче, вожаки их обладают внушительной осанкой и голосом. Им и идут навстречу, забывая насущные нужды колхоза в Сябринцах, недавно начавшего менять свою репутацию… Обидно!
—    Да вы и сами с усами,— встревает в разговор заскочивший на минутку к председателю механизатор Федор Калнин,— Свой трактор покупаете!
Колхоз взял твердый курс на развитие животноводства: это самая подходящая статья хозяйства в здешних условиях. В колхозном стаде сегодня 53 коровы холмогорской и буролат-вийской пород. Одновременно наметился поворот в сторону льноводства. Эта отрасль сельского хозяйства раньше недооценивалась или попросту игнорировалась плановиками и администраторами, оторванными от земли. Лен в Сябринцах стали сеять в 1956 году и в первый же год получили хороший урожай. Председатель обращает наше внимание на цифровые данные по области. Новгородские колхозы от сдачи государству льняной продукции получили в 1956 году свыше 315 миллионов рублей дохода. Это в три раза больше, чем было получено колхозами от всех отраслей хозяйства в 1953 году. Если в 1954 году в области было только 18 колхозов-миллионеров, а в 1955 году — 30, то в 1956 году за счет доходов от льноводства стали миллионерами уже свыше ста колхозов.
—    Будет миллионером и колхоз имени Глеба Успенского! — говорит Щербаков.
Даже в этом, еще не передовом колхозе мы слышали слова: «Догнать Америку по производству мяса, молока, масла на душу населения». Но, может быть, именно здесь, в просторных поймах Волхова и других рек, на пастбищах с их богатым разнотравьем, в клеверном крае, в крае, где не знают, что такое засуха, в крае, где русскими крестьянами разводились отечественные породы скота.— именно здесь, на земле новгородской, новый боевой лозунг получит свое осуществление в ближайшее время. Он уже стал популярным, дошел до каждого земледельца… А разве было на протяжении сорока революционных лет так, чтобы задача, если она стала общенародной, не была выполнена с честью?
Если Волхов своим сильным, стремительным, державным течением похож на Неву, то река Шелонь напомнила нам Москву-реку под Раменском, под Коломной.
Неторопливо и спокойно течет Шелонь в невысоких, отлогих берегах, на которых часто, чаще, чем на Волхове, стоят деревни и села. Эти села и деревни больше связаны с землей, чем «подгородный» колхоз имени Глеба Успенского в Чудов-ском районе. Здесь земля побогаче, и, конечно, не ради красного словца говорят о колхозах Шимского, Старорусского и Со-лецкого районов как о «новгородской Украине». Кроме исконных черных хлебов, сеют здесь пшеницу, собирая неплохие урожаи. Такой урожай в нынешнем году. О нем говорят: «Тесно в поле от снопов, суслон на суслоне!» Конечно, об урожае судят тогда, когда он будет в амбаре, но и сейчас, в августовскую пору, поля радуют взор путешествующего и странствующего.
—    Чьи поля?
—    Совхоза «Выбыти».
—    Как, как?
—    Совхоза «Выбыти».
—    Какое странное название!
Тут есть и другие селения с чудными именами. Например, есть «Угощи». А еще есть «Уползи». Есть село «Кукуй», оно же «Куковали»… Какой смысл в таких названиях? Есть смысл, и не маленький. Тут места исторические. Тут русские войска сражались с рыцарями Ливонского ордена. Названия сел и деревень говорят о схватках и боях. Рыцарям после «угощения» пришлось «уползать» с помятыми боками, горько «куковать» после поражения. Еще с тех пор целы кое-где могильные холмы, с времен ливонских войн, их у нас называют сопками… Новгородская земля, щедро политая слезами и кровью!.. Тут под каждым кустом могила, стародавняя или свежая, своя или вражеская…
Совхоз «Выбыти» — старейшее и крупнейшее животноводческое хозяйство в области — расположен на землях, которыми до революции владел знатный княжеский род Василь-чиковых.
До совхоза здесь была сельскохозяйственная коммуна.
Председатель рабочего комитета совхоза Федор Росин, знакомясь с нами, сказал о себе:
—    Был членом коммуны.
В облике Росина осталось нечто от первых революционных лет. Говорит он кратко, резко, образно, часто жестикулирует.
Таких людей нам приходилось видеть и слышать в 1917 году на сельских митингах, где речь шла о керенщине, об учредиловке, о земле и мире, о программе большевиков, о ленинских лозунгах. Носит Росин гимнастерку, а галифе у него шириной с Шелонь. Врос, крепко врос Росин в ту местность, где родился, работал, вступал в схватки с белогвардейцами, вербовал коммунаров, а теперь бессменно избирается совхозными рабочими на пост их лидера!
—    Совхоз — фабрика мяса. На откорме у нас восемь тысяч голов. Свиньи. Есть коровы. Четыре тысячи литров молока — наш показатель. Сеем зерновые, но больше корнеплоды. Урожай корнеплодов достигает до семисот центнеров с гектара… Откуда наши рабочие? Бывшие коммунары, как я, бывшая деревенская беднота, бывшие батраки Васильчикова. Мне тоже пришлось иметь дело с князем…
Росин смеется:
—    Гоняли княжеские башибузуки, когда мы, деревенские ребятишки, заходили в большой господский парк! Впрочем, удостаивался чести помогать княжеской охоте… Стою, бывало, на линии, стою в цепи, флажками махаю…
Фигуру последнего Васильчикова старый коммунар помнит смутно. Рассказывал об этой фигуре без подробностей: «…Некогда было заниматься княжеской биографией, да и черт с ней, с этой биографией!»
Впрочем, Росин вспомнил, что князь стоял до революции во главе управления по переселенческому делу, хлопотал о том, чтобы его земляки, новгородские крестьяне, уходили отсюда в башкирские и киргизские степи и тем самым смягчали аграрный кризис в коренной России. Земляков князь не особенно жаловал, в летнюю пору предпочитал нанимать на уборку урожая пришлый народ с Украины. Князь облагодетельствовал земляков тем, что по соседству со своей усадьбой построил и открыл спирто-водочный завод. Последний потомок древнего дворянского рода не брезговал винокуренным промыслом. Ничего не поделаешь. Приходилось быть и винокуром, конкурировать с промышленниками-буржуями. Даже щедринские помещики с могучими кадыками и красными околышами, мирно спавшие в своих дворянских берлогах, вынуждались ходом экономического развития страны шевелить мозгами, почесываться, подниматься на защиту своих привилегий, вступать в ряды буржуазии. Крупному землевладению приходил исторический конец.
Было странно и дико в начале двадцатого века видеть такую картину: у 10 миллионов крестьянских дворов 73 млн. дес. земли. У 28 тысяч помещиков 62 млн. десятин.
Эта площадь была больше территории Германии, больше территории Франции, в полтора раза больше территорий Англии, Шотландии, Ирландии, вместе взятых, вдвое больше Италии.
Дикая, чудовищная картина! Кто мог спокойно созерцать ее, мириться с ней?! Меньше всего крестьяне.
Новгородских крестьян вовсе не устраивало соседство князя. Не прельщала их и перспектива покидать родную землю, ехать по княжеской прихоти в далекие степи и там теснить башкир и киргизов, без того стесненных своими земельными магнатами.
Крестьяне, веками боровшиеся за землю, верили, что рано или поздно победа будет на их стороне. Крестьяне знали, что они добьются земли и свободы.
Васильчикова здесь еще кое-кто помнит — важная птица! — а про других дворян забывают, и сегодня любители старины подолгу бьются с каким-нибудь деревенским патриархом, пытаясь воскресить в его памяти тени прежних хозяев. Впрочем, говоря с Росиным и даже досадуя на то, что старый коммунар мог нам мало рассказать о прежних хозяевах новгородской земли, мы поймали себя на мысли: ведь и нам не было большой охоты перелистывать том, посвященный трудам местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, большой том, отпечатанный в 1903 году в Санкт-Петербурге.
Был непогодный день в Новгороде, лил дождь за окном, густой туман стоял над Волховом, окутывал сырой пеленой кремлевские башни. Идти было некуда, был прочитан последний, пятый номер новгородского альманаха, с его прозой и поэзией, с весьма интересными краеведческими очерками и статьями. Внимание привлекла повесть в стихах «Первая любовь». В ней изображены молодые колхозники Егор Углов и Нина Яшкина. Они живут в одной деревне, они полюбили друг друга. Егор получил агрономическое образование и, уйдя в свою профессию, крепко осел на земле. Нина работает в колхозе табельщицей, она рвется из деревни в город.
От мысли переехать в город девчонке захватило дух. Ола давно мечтою бредит затмить красавиц городских,и помогает ей в этом профессиональная косметика Sebastian Professional. С Егором на концерт в «Победе» промчаться на виду у них, пуститься в вальс, кружась, блистая, когда окончится концерт. Ей показался центром рая далекий маленький райцентр.
Пошлая идейка «изящной», «красивой» жизни с городской панели залетела в некоторые деревенские головы. Поэт Антонин Чистяков клеймит презрением носительницу этой идейки. Не нужно съесть с Ниной пуд соли для того, чтобы узнать, что она глупая и пустая особа. Егор давно знает Нину, любит ее, из-за нее он вступает в драку с парнем Николой и побивает последнего.
Допустим, что Егор по младости лет так очарован внешней красотой Нины, что надолго ослеп и оглох. «Простим горячке юных лет и юный жар и юный бред»,— как говорил еще Пушкин. Но вот в поэме появляется новый герой. Это уже не юноша, а боец с седою головой, военный человек, майор. Такого стреляного воробья на мякине не проведешь. Но майор, приехавший из Ленинграда в отпуск к деревенской сестре, скоропостижно влюбляется в барышню Нину Яшкину, и вот уже «девичьи кудряшки вьются рядом со шрамом на его седом виске». Нина и майор весной гуляют на деревенском приволье, а
Егор глядит, от ревности тупея. Глядит им вслед, и сердцу больно вновь: крестом скрипучей желтой портупеи зачеркнута любовь.
Дальше в поэме описывается свадьба с ветхозаветными церемониями, не смущающими ленинградского майора; засим молодожены уезжают в город, а Егор топит свое горе в труде на колхозной ниве. Счастье Яшкиной было недолгим: майора уволили в запас. Он мог бы остаться в Ленинграде, но по воле автора едет в деревню. Без всякого уведомления городской гость появляется на льняном поле «без орденов, без портупеи, на брюках — ежики репея». Он остается в деревне. Яшкина ссорится с майором, не оправдавшим ее надежд, бросается к Егору, восклицает: «Не губить же мне со стариком век?» Егор изрекает свой приговор: «Нет уж, слишком поздно ставить грелки умершей любви!»
Автору «Первой любви» нельзя отказать в литературном даровании; хочется, чтобы он писал, но за письменным столом не забывал о логике, о здравом смысле. Стихотворная повесть не принесла нам большой радости, стал от нее более тоскливым серый день. Тут-то и подвернулся общительный старичок-статистик, обитавший в гостинице «Ильмень», со своим старым томом:
— Это, правда, материалы по Вологодской губернии, но та губерния во многом сходна с Новгородской, да к тому же в старые века вологодские земли входили в состав великой и славной новгородской земли… Да по Новгородской губернии я к тому же не нашел подобного рода книги. Книга говорит о земледелии. Комитеты — уездные и губернские — готовили с высочайшего разрешения материалы к петербургскому совещанию о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Дворяне, земские начальники, земские деятели, священники, волостные старшины, даже мужички — их мнения и соображения изложены в этом томе. Статистику, всю эту цифровую крупу, вы можете, если хотите, не читать, но, так сказать, художественная часть официального тома вас, я полагаю, заинтересует…
Я перелистывал страницы. Пространные докладные записки. Подробные отчеты о заседаниях уездных и губернских комитетов. Речи их членов.
Губернатор Ладыженский, губернский предводитель дворянства Андреев, управляющий казенной палатой Ростовцев, управляющий удельным округом Рейнгардт, председатель губернской земской управы Кудрявый, непременный член губернского присутствия Межаков-Каютов, землевладелец князь Волконский — такие фамилии промелькнули перед нами на страницах книги.
Большие сановники, крупные чиновники, знатнейшие и знатные люди, соль земли…
За ними шли: податной инспектор Горватт-Божичко, барон Тюмен, маслодел Буман, гласный из купцов Филадельф Иванович Брызгалов, протоиерей села Ростовского, Вельского уезда, отец Михаил Мальцев…
А где же крестьяне? Где они, люди податного сословия? Нашелся и человек с титулом крестьянина. Это Кенсорин Васильевич Карлов. Не Иванов, не Сидоров, а Карлов, да еще Кенсорин…
Экзотика!
Докладные записки, отчеты, ораторы на заседаниях говорили о нуждах русского земледелия.
Вологодский губернский комитет. В этих трех уездах (Соль-вычегодский, Яренский, Усть-Сысольский) трехпольная система хозяйства существует наряду с «починками», «расчистками» и «распашками», что свидетельствует о зачаточном, так сказать, еще колонизационном фазисе земледельческой культуры.
Вологодский уездный комитет высказался насчет последствий такой земледельческой культуры. В докладе этого комитета сказано:
«Все занимающиеся сельским хозяйством, крупные и мелкие землевладельцы, видят и непосредственно ощущают падение доходности их промысла».
Конечно, конечно! Чего можно ждать от трехполки? Губернские и уездные деятели разразились потоком жалоб. Господин
2. Библиотека «Огонек» № 47.
Духанин сознался: «Наше незнание и невежество — горе». Маслодел Буман разразился горькой тирадой насчет того же невежества. Он скорбел о том, что необразованные и невежественные крестьяне не понимают собственных интересов и не принимают никаких улучшений в свое хозяйство. Маслодел вспомнил притчу о ленивом и лукавом рабе, зарывшем свой талант в землю; таким рабом, по мнению господина Бумана, является русский мужик. Правда, господин Эндоуров внес поправку в заявление господина Бумана. Он указал, что мужик страдает не только от своего незнания, но и от кулака. «Маслоделие в той форме,— говорил оратор,— в какой оно по уезду ведется, представляет лишь жалкую и вредную эксплуатацию крестьянского благосостояния невежественными капиталистами-ку-лаками». Что верно, то верно.
Приведем еще выписки из книги: они рисуют разные стороны сельского хозяйства в одной из самых больших губерний царской России.
И. А. Соболев. Почти каждую весну, как только сгоняется снег с полей, по заполькам почти в каждой деревне видать трупы павшей скотины и около нее собак, совершающих пир. Утро весной в деревне нередко начинается так: мужик-хозяин тащит со двора павшую от голода скотину за ноги, баба его голосит, а довольные лайки галдят, совершенно не входя в положение своего несчастного хозяина.
Отец Михаил. Сельское хозяйство на Руси ценилось невысоко, когда Либиху, первому установившему аксиому «что возьмешь от земли, то и возврати», дали Анну третьей степени.
Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет,— собственно, сия классическая формула повторялась, варьировалась в докладных записках и речах толстенной книги. О порядках в лесах говорил представитель Вельского уезда Духанин. «Наш уезд,— сказал он,— по обилию лесов, торфяных залежей, рек с большими уклонами представляет из себя местность, очень пригодную для развития фабричных и заводских производств, лесное богатство нас давит; громадные пространства лесных площадей завалены буреломом, все упавшие великаны лежат друг на друге и гниют на местах, образуя через задержание стока воды болота и непроходимые трущобы…»
Гласный Дмитриев скорбел по поводу путей сообщения: «У нас, да я полагаю и везде, исправляются и чинятся дороги тщательно для приезда министров и лиц высокопоставленных. По проселочным дорогам очень высокопоставленное начальство почти не ездит, разве приедет губернатор к кому-нибудь из землевладельцев».
18
Крупные землевладельцы, вроде Васильчикова, хлопотали насчет переселения крестьян, надеясь таким путем разрядить аграрный кризис в России и избавиться от смутьянов и крамольников, то посягавших на дворянские поля и луга, то даже пускавших красного петуха на помещичьи усадьбы. Проблема переселения разбиралась и обсуждалась и на совещаниях, о которых повествует книга. Отец Михаил огорчил землевладельцев. Сельский священник поднялся до высоты библейского пафоса, защищая свою «Вельскую Русь» и ее право жить оседло на земле дедов и отцов. «Крестьяне нашей местности так любят свою родину,— заявлял священник,— что не решаются покидать своих насиженных мест, хотя бы и на готовый счет, а на только на свой». Одновременно отец Михаил отвел упреки господ дворян в адрес мужиков, якобы погрязших в таких грехах, как лень и пьяный разгул, не стремящихся к свету и знанию, чурающихся нововведений и новшеств, не сознающих собственных интересов. Батюшка напомнил о том, что вельские земледельцы всегда отличались любовью к земле, к труду, на новое и полезное в хозяйстве шли и идут охотно, клевер и тимофеевку, например, завели раньше заграничных фермеров…
Сельский священник с его речами о мужиках, наверное, казался князю ‘ Волконскому русским якобинцем. Этот князь, не отрицая оскудения деревни, видел причину его в пагубном стремлении баб и мужиков к излишествам в быту, к роскошеству в одежде и обуви. Князю претили мужик в сапогах вместо лаптей и баба в ситцевом сарафане взамен домотканой паневы. Ратуя за лапти и армяки для деревни, князь одновременно настаивал на сохранении телесных наказаний для мужиков. Князь жаловался на батраков: они, видите ли, нередко оставляют помещика в страдную пору без рабочих рук. Вообще, по мнению князя, на Руси вольготно, весело и хорошо живется совсем не дворянину, крестьянин находится в более лучшем положении, чем дворянин:
«…Наниматель-крестьянин в случае ухода рабочего сам становится за соху, а дворянин не может этого делать, а поэтому и находится в беспомощном положении».
Бедные дворяне! Вернуться бы вспять! К крепостному праву! К барщине!
Главным трудом, вышедшим из стен благородного собрания, явился доклад дворянина М. Д. Волоцкого «Об условиях и нуждах дворянского землевладения».
…Ветер с Волхова распахнул окно, швырнул со стола старый фолиант; статистик смеялся, собирая печатные листы:
— Каковы витии! А ведь не будь революции, такие речи звучали бы в уездных и губернских палестинах поднесь!..
1917 год прошел в Новгородской губернии под знаком борьбы крестьян за землю и свободу. В этой старой дворянской, крестьянской губернии, промышленность которой заключалась в княжеском водочном заводе, в маленьких предприятиях молочного хозяйства, в кулацких маслобойнях, крупорушках, мельницах, в примитивных кирпичных заводах,— в такой губернии рабочих было мало, большевикам приходилось преодолевать яростное сопротивление со стороны власть имущих. Они не хотели поступаться своими интересами, все эти титулованные зубры, кадыки и околыши. Их адвокатами были эсеры и меньшевики, завладевшие было Советами в губернском и уездных центрах.
Революционный Петроград помог Новгороду установить Советскую, народную власть в губернии. В январе 1918 года был подавлен контрреволюционный мятеж, поднятый меньшевиками и эсерами в день открытия пресловутого Учредительного собрания. В эти же дни стал претворяться в жизнь великий ленинский декрет о земле. Уже к осени была завершена в основном ликвидация помещичьего, казенного, монастырского и церковного землевладения. Земля перешла в руки крестьян. Возникли первые сельскохозяйственные коммуны и артели. Они были в деревнях Хомутовский Бор, Кукуйко-Михайловская, Щоботовка. В уставе Щоботовской коммуны был записан такой параграф: «Коммуна следит за действиями деревенских кулаков и ни в коем случае не допускает эксплуатации деревенской бедноты и лишает кулаков возможности нанимать тайно или явно граждан на обработку земли».
Эпоха великих перемен пришла на новгородскую землю!
III
Беда нетерпеливому автомобилю, когда он окажется в хвосте стада, медленно бредущего по дороге с пастбища к колхозным фермам и крестьянским дворам.
Машина фыркает, гудит, а коровы, телята и даже овцы идут себе да идут, не шарахаясь по сторонам, и только какая-ни-будь слабонервная буренка оглянется на машину с укоризной в глазах: чего, мол, пугаешь… Автомобилю не удается проложить тропу; плетется он позади стада, позади невозмутимых пастухов. Шофер ворчит:
— Бывало, все расступалось на шоссе перед нашим братом: лошади, быки, люди. Боялись! Уважали! Теперь привыкли, нуль внимания… А пастух, смотрите, точно гладкий холмогорский бугай, в полном соку мужчина!
—    Такие молодцы и ходят в пастухах! Раньше эту должность несли старики с мальчишками-подпасками…
—    Мало ли что было?! Раньше пастух — последний человек на деревне, а нынче он поднялся в цене. Он уже себя величает то зоо-тех-ником, то мастером животноводства… К тому же трудодень у него ныне богатый… И почет, почет… «Ты,— говорят ему,— сейчас догоняешь Америку». Вот кто такой пастух!
—    Завидуете?
—    Завидуй не завидуй, а нашему брату, шоферу, почета сейчас меньше, чем тогда, когда нас было мало, когда автомобиль был диковинкой… Что сейчас шофер? Вроде ямщика! Про ямщиков много песен, а про шоферов и песен не успели сложить. А в колхозе, куда мы едем с вами, вы еще и не такое увидите! Что шофер! Боевой офицер — не то танковых, не то инженерных войск — во фрунт вытягивается перед своей женой. Вот как! Жена — председатель колхоза, депутат, член обкома партии, а муж? Муж — бригадир строительной бригады…
Селения Дуброво, Селище, Сельцы, Крюково, Большая Гру-зометь, Малая Грузометь расположены на берегу Шелони, по сторонам тракта Сольцы — Псков; они относятся к так называемой «новгородской Украине», славящейся своими землями и своими земледельцами. В Солецком районе есть колхозы-мил-лионеры, одним из таких колхозов является и сельскохозяйственная артель имени Калинина. Возглавляет эту артель одиннадцать лет Пелагея Никитична Прокофьева. Она не приехала сюда ни из Новгорода, ни из Сольцов — быстро растущего, белокаменного, просторного города, главная улица которого зовется на ленинградский манер — проспектом; женщина эта родом из села Дуброво, здесь она росла, училась в школе, здесь же стала колхозницей, вожаком крестьян, здесь завоевала она славу, перелетевшую уже за границы села, района и области. Отсюда, из Дуброва, Прокофьева ездила в бывшее Царское Село — ныне город Пушкин — читать лекцию в аудитории сельскохозяйственного института, отсюда же, из новгородского села, она летала самолетом в далекую Станиславскую область и там делилась с колхозниками и агрономами своим опытом… И это дочь крестьянина, простейшего из простых дубровских мужиков, дочь крестьянки, которая не была при своей жизни в губернском Новгороде и видела только Сольцы — тогда еще не город, а посад на Шелони, торговавший льном первичной мужицкой обработки, древесным углем, дегтем, глиняной посудой, солью и не ахти какими колониальными товарами…
Вообще в Дуброве местная власть находится в женских руках, начиная от председателя сельского Совета комсомолки
Евгении Усовой и кончая звеньевой по льну Александрой Михайловой, звеньевой по кукурузе Зинаидой Лукьяновой. И не потому женщины у руля правления, что здесь больше, чем в других местах, сказывается дефицит в мужской силе. Мужчины есть, их много, здесь не жалуются на то, что парни уходят на городские заработки, здесь осел, отбыв военную службу в соседнем гарнизоне, не один молодой солдат.
—    Есть даже сибиряк,— говорит председатель колхоза.— Женился на девушке из нашего села, вошел, как в старину говорили, к ней в дом…
Пелагея Прокофьева в том возрасте, который принято называть ровней Великого Октября. У нее не по-деревенски тонкое лицо. Это тонкое, не загоревшее под северным солнцем лицо часто меняет свое выражение. Его никак не назовешь спокойным. Вот женщина улыбнулась, рассказывая о солдате-сибиряке, осевшем после демобилизации на земле новгородской. Но улыбка мгновенно слетела с лица, и перед тобою уже не веселая, задорная русская бой-баба, а суровая и строгая жен-щина-гражданка, которую побаиваются другие колхозные вожаки: она им частенько портит кровь… Так, Михаил Башлен-ков — руководитель соседнего колхоза «Свобода» — недоволен Прокофьевой, он жаловался на нее в Сольцы:
—    Потоп на наших лугах устроила!..
Над Башленковым в Сольцах смеялись:
—    Оказывается, и под лежачий камень вода течет…
Земля новгородская не сходна с землей украинской. Там, на
юге, вода — величайшее благо, здесь та же вода становится злом. Суходолов мало, преобладают низины, грунт пропитан подпочвенной водой, весной, осенью, часто даже в летнюю пору разверзаются над новгородцами хляби небесные. На юге не обойтись без орошения, а здесь, на северо-западе,— без мелиорации.
В Новгороде, в административном доме, беседовали мы с ученым мужем, составляющим для колхозов проекты осушения новгородских земель. Он показывал карты, схемы, планы, развертывал и свертывал великолепные бумажные рулоны, рассуждал:
—    Если бы все эти планы претворить в жизнь, если бы во всех направлениях пустить машины, настало бы полное преображение земель… Но это пока, как бы вам сказать…
—    Мечта? Утопия?
Ученый муж вздохнул, откликнулся, как эхо в лесу:
—    Мечта… Утопия…
И добавил:
—    Миллиарды рублей нужны… Без миллиардов рублей, конечно, утопия…
В Дубровском колхозе имени Калинина не дожидались миллиардов. Не дождались от новгородских мужей даже проекта осушения местных полей. Пелагея Прокофьева приступила к мелиорации на свой риск и страх. Она повела за собой колхозников рыть канавы. Копали лопатами. В первый день колхозники роптали на председателя: много ли возьмешь лопатой?.. Но у председателя был свой умысел. Прокофьева привезла из города директора МТС:
—    Полюбуйтесь на наш ручной труд. Может быть, вам будет стыдно? У нас же ведь теперь не Расея-матушка…
Директор взял в руки заступ, вспотел, закряхтел, покраснел, помчался на «газике» в город, потом добыл машину; машина за какой-нибудь месяц проложила на колхозных угодьях тридцать километров канав, за что колхоз уплатил дирекции божескую цену — только семь тысяч рублей. Засим механизаторы осушили семьсот гектаров лугов, а впоследствии мелиоративные работы были проведены на всей территории дубровского колхоза. Вот вам и утопия!
—    У нас проложено около ста километров канав,— рассказывает председатель.— Избыточная вода с наших полей стекает в ручей Милиц, а из ручья — в Шелонь… Кое-что попало на владения Башленкова,— смеется Прокофьева.— Он тогда пошел по инстанциям, ругался, жаловался на потоп. Ну что ж! Есть же такой закон: отстающих бьют…
Да, бьют тех, кто замешкался, отстал или слишком возомнил о себе, о своей роли в деревенской истории.
Вот Дубровский сельский Совет вмешался в жизнь колхоза имени Ворошилова. Там бригадир, некий М. Грибов, посчитал себя первейшим человеком на селе, незаменимым работником, свысока стал смотреть на «массы», хамить, командовать. Его здорово проучили. Грибова сняли с поста, заменили его Антониной Романовой. От этой перемены лиц дело в бригаде пошло на лад, люди стали чувствовать себя свободней и веселей…
В Дуброве — колхоз-миллионер. Это чувствуется во всем: крепость, солидность, красота в общественных постройках; видно, не зря «становится во фрунт» перед колхозным вожаком бригадир строительной бригады коммунист Александр Прокофьев; видимо, под строгим хозяйским контролем было все то, что построено и воздвигнуто колхозными плотниками, столярами, каменщиками, бетонщиками, кровельщиками и монтажниками в производственно-хозяйственном центре: скотные
дворы, кормокухня, силосная башня, гумно, склады, амбары, гараж. Все здесь построено и строится своими руками — от силосной башни до колхозного клуба. Впрочем, клуб уже мало устраивает дубровских жителей.
— Его строили вскорости после войны,— рассказывает Прокофьева.— Сейчас он тесен. Молодежь требует простора побольше, культуры, красоты. Мы эти требования, конечно, понимаем, молодежи сочувствуем. Строительство клуба в нашем плане шестой пятилетки… А школу-десятилетку заметили? Она при въезде в село…
Еще бы не заметить! Каменное двухэтажное здание, повернутое фасадом к чарующей панораме большой реки с луговыми и лесными далями, такое здание не затерялось бы даже на проспекте в Сольцах.
Ни Сольцы, ни Новгород, ни Ленинград не тревожат руководителей колхоза в Дуброве. Проблема рабочей силы утратила для колхоза свою остроту после того, как вступили в действие исторические директивы правительства и партии о подъеме сельского хозяйства.
Хозяйство в Дуброве состоит из многих отраслей: поле, двор, огород, сад, пасека. Главное место в поле занимает лен. Лен сеют, конечно, по клеверищу. В брошюре П. Н. Прокофьевой «Колхоз имени Калинина» находим данные о посевах льна в гектарах, о клеверах:
Годы    Посев льна    Общая площадь под клеверами
1952    132    175
1953    152    244
1954    150    285
1955    190    .337
1950    220    435
Колхоз стал миллионером от льна.
Благотворное действие исторических решений партии ощущает каждый колхоз, каждый крестьянский двор; «чужая сторона», будь она в пределах своей области или далеко от них, утратила свою силу, а свое поле стало для человека более родным и манящим. Около семидесяти человек вернулось в колхоз. Заявлений о возвращении в колхоз было много, не каждого возвращенца принимали с распростертыми объятиями. Строго проверяли тех, кто долгое время пребывал в отлучке и вернулся к родным пенатам, узнав о миллионных доходах, о больших выдачах на трудодни.
— Человек не какое-нибудь перекати-поле, скачущее в степных просторах по стихийной воле. Где ты был целые годы?
Как ты себя вел? Теперь явился на готовое, пришел в артель-миллионер, особой ласки не требуй. Проверим тебя на практическом деле. Посмотрим, какой ты есть патриот своего колхоза…
Дубровцы — ярые патриоты своего колхоза. Они любили и любят свои поля, луга, реки, рощи. Любовь эта проверена в испытаниях войны, в годы фашистской оккупации, когда земля новгородская была местом сражений действующих армий, когда новгородские леса пугали оккупантов партизанскими засадами и набегами, когда та же Пелагея Прокофьева чудом спаслась от расстрела… Горячая, щедрая любовь к родной земле помогла пережить военное лихолетье, эта же любовь сейчас сказывается в живых творческих делах, преобразующих древний лик новгородской земли..
Сорок лет революции, почти тридцать лет колхозной эпохи коренным образом изменили экономический, общественный уклад деревни, внесли большие перемены в крестьянский быт, они же создали крестьян нового типа, таких крестьян, которых не знала история. Да, таких женщин, как та же Пелагея Прокофьева, раньше не было в Дуброве. В знаменитом некрасовском гимне о женщинах в русских селениях восторга меньше, чем печали и грусти, слова поэта о том, что «ти-п величавой славянки» можно’ сыскать в этих селениях, звучали менее уверенно и твердо, чем слова того же поэта о горькой доле русской женщины:
Три тяжкие доли имела судьба, И первая доля: с рабом повенчаться, Вторая — быть матерью сына раба, А третья — до гроба рабу покоряться, И все эти грозные доли легли На женщину русской земли.
Когда мы покидали правление колхоза в Дуброве и Пелагея Никитична Прокофьевг вышла проводить нас, ее окликнул молодой женский голос.
— Это наш колхозный агроном,— сказала Прокофьева о девушке, легко соскочившей с велосипеда.— Эвелина Михайловна Толкачева. Она окончила институт в городе Пушкине. Была у нас на практике, а теперь совсем стала нашей, деревенской…
В руках у молодого агронома были стебли льна-долгунца. Агроном говорила об урожае льна, об опытном участке, о возможностях научной работы в деревне. Здесь стать ученым агрономом можно скорее, чем в городе,— девушка в этом не сомневается, она дипломную свою работу писала на материалах здешнего колхоза. Почему на этих же материалах нельзя писать и будущую диссертацию?.. Она назвала тему дипломной работы, название длинное и сложное, запомнить было трудно,
переспрашивать было неловко. Наука наукой, но и за практическое дело девушка, с виду такая хрупкая, как подросток, как полевой цветок, крепко взялась обеими руками…
И вот, когда перебираю в памяти встречи на новгородской земле, вспоминаю многие лица, особенно зримо вижу я широкую деревенскую улицу по сторонам большого старинного тракта, высокую, украшенную красным флагом арку перед домом колхозного правления; вижу двух женщин — председателя колхоза с тонким, бледным, волевым лицом и молодую девушку, загоревшую под скупым новгородским солнцем до цвета спелой ржи Революцию по старой традиции принято изображать в образе женщины: так изображают революцию в бронзе, в скульптуре, в плакате, в художественной картине, в гимне. Две женщины стоят на просторной деревенской улице под красным флагом, возвещающим приближение великого праздника, две женщины, образы которых не высечены в бронзе или мраморе, две женщины — живые, во плоти и крови, работающие, мыслящие, смелые, держащие в своих руках судьбы деревни, ее власть, и мне хочется сказать о них:
— Вот она, наша революция!
НОВГОРОД
Новгородцы говорят, что их город сегодня более наряден и красив, чем до войны,— он встал над пепелищами просторными площадями, прямыми проспектами и улицами, зданиями современного стиля, великолепным мостом над Волховом, взлетевшим выше пощаженных войной кремлевских стен. Вероятно, так и было, что довоенный Новгород был менее красив своими углами, чем сейчас. До революции же он был совсем неказистым городом. Выросший по соседству Петербург затмил своим блеском былую его славу, и «Господин Великий Новгород» перешел на положение своих ровесников — Суздаля, Пе-реяславля-Залесского, Юрьева-Польского, Ростова Великого — этих старинных русских городов, что оказались в стороне от столбовых дорог истории и перестали играть былую роль центров политической, торговой, культурной жизни.
Как бы боясь легенд и преданий о новгородской феодальной республике, о вечевом колоколе, о вольности, о народном демосе, шумевшем над волховскими берегами, титулованные хозяева империи держались подальше от здешних мест, не строили ни в самом городе, ни в его окрестностях дворцов, замков, палат. Царский наперсник Аракчеев, владевший изрядной долей новгородских земель, свое баснословное Грузино построил на почтительном расстоянии» от Новгорода, отгородившись от него казармами военных поселений; князь Васильчиков воздвиг дворец в лесной глуши Солецкого уезда. В самом Новгороде были казенные здания присутственных мест, немудреные особнячки захудалых дворянских родов, неладно скроенные, но крепко сшитые купеческие дома, кварталы, заселенные лицами разного сословия и звания.
Молодой Герцен, отбывавший ссылку в Новгороде, смеялся над «подьячески осунувшейся фасадой» губернского правления, что расположилось внутри кремлевских стен, вступив в противоречие со строгим классическим обликом Софийского собора и его чудесной звонницы. Герцен с его фельетонными заметками о Новгороде — это уже далекое прошлое. Но даже в 1914 го-
27
ду книга «Великий Новгород» не опровергла герценовских взглядов на город. В книге этой мы находим такие строки: «…После былинных картин и чистых впечатлений старого искусства охватывает мелкая и будничная современность. Новгород — едва ли не самый захолустный губернский город России. Вдали от оживленных путей, словно изживший всего себя в трудные прошлые века, живет он тихо, обывательски бесплодно и бесцветно. Сонные площади, заросшие травой, окаймленные низкими провинциальными строениями. Странные для столичного уха вывески — «Кислощейнсе заведение», «Трактир развеселья»; лавки в подвалах, запертые железными болтами, склады по улицам. Даже поставленный на площади памятник подвигам новгородских дворян в войну 1812 года, исполненный по рисунку К. П. Брюллова, выглядит совсем не величественно и не горделиво на широкой площади. Только кремль, поставленный на высоте и, как король свитой, окруженный огромными старыми деревьями городского сада, говорит об иной жизни, о чем-то более славном, рожденном новгородской землей…»
У лиц, причастных к судьбам города, есть разные мнения насчет его роли в настоящем и будущем. Ярые апологеты старины хотели бы видеть в Новгороде только город-музей, богатейший ансамбль памятников древнего русского зодчества. Им не совсем по нраву планы строительства в пределах города и даже в его окрестностях промышленных предприятий, они возражают против небольших заводов, не говоря уже о гигантах индустрии. Собственно, такую точку зрения отстаивают преимущественно товарищи, не имеющие постоянной оседлости в городе, а находящиеся здесь временно по делам археологическим, архивным, историческим. Что же касается аборигенов, то их больше устраивает перспектива превращения Новгорода в большой центр, в город, где будет быстрее расти население, где больше будет школ и вузов, куда будут вести все дороги и все флаги будут в гости. Новгородцы хотят, чтобы город их был богат и славен не только кремлем, монастырями и соборами.
Живой думает о живом, взгляд его устремлен к настоящему и к будущему; да и прошлое Новгорода, самое далекое и седое, обязывает думать о его дальнейшем росте и процветании. В материалах городского музея вы читаете о том, что Новгород в XIV веке был многолюдным городом на Руси и в Европе, читаете о том, что в Новгороде тогда «жило не менее 60 тысяч человек, тогда как в Лондоне даже в XV веке насчитывалось меньше 50 тысяч человек».
В том же музее среди многочисленных экспонатов вы видите деревянные трубы, найденные археологической экспедицией Академии наук. Эти трубы свидетельствуют о том, что в старом Новгороде был водопровод, и был он раньше, чем в том же Лондоне. А найденные уже и все еще находимые при раскопках берестяные грамоты говорят о высоком уровне культуры давних предков новгородцев. Вы думаете, что грамоты эти писались князьями, игумнами, монахами-летописцами и сберегались, как драгоценные манускрипты, в ларцах и скрынях? Ничего подобного. Писались грамоты простыми смертными. Вещали они о разных житейских делах: некая Гостята, например, жаловалась своему отцу Василию на неверного супруга. Берестяные грамоты говорят о денежных доходах и расходах, о торговых сделках и операциях. Нет, это не документы и акты государственного значения — тем выше познавательная, историческая ценность их, они свидетельствуют, что в далекие времена Новгород был населен людьми, умевшими писать и читать, что грамотными людьми в древнем Новгороде были многие горожане… У сторонников индустриального прогресса современного Новгорода важнейшим аргументом является и ссылка на древнее прошлое: шумное и блистательное прошлое обязывает город на Волхове не отставать от городов двадцатого века.
Конечно, после многолюдного, многогласного, энергичного, темпераментного и бурного Ленинграда Новгород сначала приятно поражает путешественника своей почти курортной тишиной и покоем. Дальше Новгорода ленинградский поезд не идет, запасные пути тупиковой станции смыкаются с зарослями ольхи и иван-чая. После автомобильной дороги Ленинград — Москва, пересекающей город, самой оживленной магистралью в нем является Волхов. Река разрезала город на две равные части, что по-старому зовутся Софийской и Торговой.
Волхов вытекает из Ильмень-озера в шести верстах от города; он в своем истоке почти так же широк и глубок, как и в своем среднем течении, и там, где его державные волны доходят до гранитных твердынь Волховской гидроэлектростанции. Могучая река! Кажется, ни июльский зной, ни январский мороз не властны над ее стихией — недаром водная преграда Волхова упоминалась и в древних военных летописях и в сводках Великой Отечественной войны 1941—1945 годов, когда здесь стоял Волховский фронт. Волхов — река легенд и истории — во многом определяет жизнь и быт небольшого города на двух прибрежных холмах. Трудовая, бодрая, веселая жизнь кипит на водной магистрали, гудки теплоходов и буксиров перекрывают паровозные сигналы железной дороги…
Новгороду есть куда расти: большая, не возмущенная холмами равнина развертывается за его заставами. Можно много построить заводов, фабрик, мастерских без опаски, что над Новгородом появится такая же дымная пелена от фабричных и заводских труб, что составляет характерную деталь ленинградского пейзажа. Новгороду есть для чего расти и развиваться: он является административным центром самой большой области на северо-западе РСФСР, а территория этой области обильна природными богатствами, она хранит в себе еще не разведанные полностью сокровища.
Ленинградскому совнархозу, в ведение которого входит область, предстоит разобраться в нынешней экономике ее и заняться перспективами дальнейшего хозяйственного развития области. Да, конечно, мы еще не знаем полностью, досконально того, что есть на здешней земле, есть под самым Новгородом, под Старой Руссой, Чудовом, Боровичами, в Валдайских горах. Но и то, что ведомо нам, заслуживает самого пристального внимания.
Известно, что область располагает большими залежами торфа. Не секрет также и то, что огромные торфяные массивы еще находятся и в небрежении и даже в полном забвении. Сюда бы, к этим массивам, двинуть кадры! Было в свое время обещано, что из Москвы в Новгород будет переведен Торфяной институт. Город рад московскому гостю: ему в столице, надо полагать, уже тесновато, а тут, на новгородской земле, такой вольный простор… Отведена база для института — территория и постройки Юрьева монастыря на берегу Ильмень-озера. Министерство высшего образования время от времени присылает своих представителей в горсовет и в горком партии, они хвалят местоположение будущего вуза, говорят о практических мерах, возвращаются к московским пенатам и потом — молчок. Будет ли переведен институт из Москвы в Новгород — об этом министерские и институтские товарищи пока пишут вилами по воде. А как бы он был нужен именно здесь, какое торфяное пространство — «кладовая солнца» — развертывается перед торфяниками, от маститого профессора до безусого студента! Больше студентов хочет видеть в своих стенах город. Вот скоро будет закончен стройкой Дом Советов на площади Победы; туда перейдут облисполком, обком партии, другие учреждения, в освободившихся зданиях может разместиться очень нужный Новгороду и Северо-Западу новый вуз — медицинский институт. Сейчас в городе только один вуз — педагогический институт — плюс несколько техникумов.
Столица большой области, ее периферийные города и городки, поселки, деревни строятся. Лесов в области много, но даже и здесь это богатство надо беречь. Надо бы больше строить из камня, бетона и кирпича. «…Показательный скотный двор,— обращают ваше внимание на каменную постройку на подъезде к городу.— Была идея образцовый двор построить в каждом районе». Животноводческая вилла стоит недалеко от магистральной дороги. Но, свернув в сторону от этой дороги и попав в новгородскую глубинку, мы даже в передовом, зажиточном колхозе не видели построек из кирпича и камня, даже сельский клуб построен из леса. Мало мы видели на своем пути кирпичных, черепичных заводов. Мы не ошибемся, если скажем, что камень, глина, каолин, мергель, известняк, минеральные краски, соль лежат еще втуне, ожидая человеческих рук. А ведь в этих местах издавна не только горшки обжигали: старейшие русские заводы, выделывающие замечательную керамику, выпускающие классический русский фарфор, расположены в Боровичах и под Чудовом.
Край больших и малых рек, озерный край, край, где впервые строились в России каналы — «реки рукодельные», как их назвал Радищев в своих очерках о путешествии из Петербурга в Москву,— такова Новгородчина. Волхов, Шелонь, Мета — величавые полноводные реки, Ильменьское озеро, в которое впадают девяносто девять рек и речонок… Озера и реки — большие труженицы: по ним идет лес, зерно, сено, камень, гравий, по ним идут пассажирские пароходы, снуют парусники туристов, они же представляют большой интерес и для рыбного ведомства. Рыбак—типичная фигура даже в центре Новгорода, под кремлевскими стенами. В лодчонке, от которой веет романтикой старины, качается рыбак на волховской волне, орудуя немудреной снастью — «люлькой»; в «люльке» то и дело трепещет то судак, то лещ. «…Никто из рыбаков не жалуется на свою жизнь»,— говорит нам великан, как будто сошедший на волховский берег с васнецовского полотна. Да, рыбаки, видимо, не жалуются, но вряд ли можно заявить, что дары Ильменя и Волхова берутся рационально и что речное и озерное хозяйство поставлено образцово.
Самый глухой дом на одной из городских улиц принадлежит новгородскому филиалу ВНИОРХ. Сие расшифровывается так: Всесоюзный научно-исследовательский институт озерного и речного хозяйства. Институт — в Ленинграде, а его филиалы разбросаны на большом пространстве — на волжском плесе, в сибирских далях. Не знаем, как выглядят научные очаги далеко от института, но ближайший его опорный пункт поражает своей запущенностью. Народной тропы нет сюда, единственной рыбой, влачащей тоскливое существование в единственном аквариуме, является… уклейка, представляющая интерес для кошки. Из беседы с двумя учеными людьми о прошлом и настоящем филиала можно умозаключить, что это учреждение существенной пользы новгородским рыбакам не приносит.
Рыбак, матрос, строитель, служащий, кооператор, рабочий радиозавода и судоремонтного завода — таковы типичные фигуры Новгорода. Индустриальных рабочих пока мало. Вот будут строиться второй завод радиодеталей, завод по производству торфяных машин, завод автогаражного оборудования, возможно, будет строиться большой станкостроительный завод, вероятно, будет расширяться завод судоремонтный — Новгород приобретет черты промышленного центра, возрастет число рабочих…
Есть у города мечта занять большее, чем ныне, место в транспортном мире. Массивные каменные быки в истоке Волхова, насыпи в новгородских низинах говорят о том, что строилась железная дорога, долженствующая связать Северо-Запад с Центральным черноземным районом России; из Орла можно было бы проехать в Новгород по этой дороге. В Министерстве путей сообщения идея этой дороги жива и поныне, сил и средств в осуществление ее вложено немало, и, пожалуй, стоит претворить давнюю мечту новгородцев в реальное дело…
Они любят свой город — рыбаки, матросы, строители, краеведы, студенты, домохозяйки, пионеры. Не они стали инициаторами жилищного строительства в городах руками самих горожан, почин в этом большом деле принадлежит городу на Волге, но, переняв опыт горьковчан, новгородцы обогнали последних по затраченному труду. Много домов выстроено и строится новгородцами, избывается жилищная нужда, залечиваются последние раны войны, находятся средства и силы для того, чтобы заниматься давно минувшими веками.
В больших масштабах ведутся в Новгороде археологические раскопки. По словам руководителя экспедиции, подобных масштабов нет ни в одной стране мира. Обнажаются земные недра; открываются сохранившиеся благодаря специфическим свойствам здешних грунтов постройки XII и XIV веков, кварталы улиц — Великой, Холопьей, Космодемьянской — предстали перед археологами, историческая наука обогащается новыми ценнейшими данными. Все это может потрафить вкусу самого ярого ревнителя седой старины…
Народное предание говорит: крепки те города, которые стоят на крови. Новгород — такой город. Да, много было пролито крови и за Новгород и в Новгороде. Не потому ли особенно волнуют вас кремлевские стены, увенчавшие высокий холм над равниной, грозные и гордые соборы с куполами, похожими на
32
шлемы былинных русских богатырей, исторические камни, которых так много по берегам Волхова, сам Волхов, братские могилы жертв революции и воинов Отечественной войны. Много было охотников покорить Новгород, его стены манили к себе завоевателей и захватчиков — от немецких псов-рыцарей до гитлеровской орды. Что ж, всем им пришлось солоно в Новгороде! Сегодня экскурсанты и туристы видят этот чудесный город выросшим, обновившимся. Они слушают рассказ о гитлеровском генерале, что хотел было эвакуировать памятник тысячелетия России из Новгорода в один из прусских городов. Генерал-мародер не стяжал лавров, а памятник стоит на площади Кремля, и бронзовые Невский и Донской, Петр и Менши-ков, Суворов и Кутузов, Ломоносов и Пушкин смотрят с пьедестала.
Древний и новый Новгород с его историей, с поэзией Карамзина и Лермонтова, с преданиями и легендами, с революционными былями, с эпопеей Отечественной войны, с его жителями — прославленными патриотами земли русской, с ее тружениками и воинами,— этот город оставляет в каждом, кто побывал в его стенах, сильное и яркое впечатление. Он прекрасный город на прекрасной земле нашего Отечества, наш Новгород!