Сим победиши! На земле новгородской

Пятиверстный ручей с романтическим именем Шишига впадает в речку Боровку, медленно текущую по болотам. Воровка впадает в реку Вязьму, Вязьма впадает в Шошу, Шоша — в Волгу, Волга впадает в Каспийское Ъгоре.
Эх, как бы Волга-матушка да вспять побежала!
Эх, как бы можно было, братцы, начать жить сначала!
В 1917 году большие и малые реки народной судьбы устремлялись к Неве, к Петрограду, где кипел и пенился водоворот истории, северный, свежий ветер достигал с Балтики до Шишиг gt; и Боровок.
Оттуда шло, неслось, летело всё в деревенскую глушь: новости, слухи, лозунги, прокламации, программы, песни, гимны, поток имен и фамилий, красный цвет нового времени.
В селе Беле-Архиерейском красные банты первыми нацепили на себя старшина Евтихий Горьков с писарем Сгорпотоко-вым, мелкопоместный «гинделевский барин», укрывавшийся в своем тверском уединении от воинской повинности, лавочник Иван Иванович Мутохин.
Лавочник был толще писаря и барина; кумачовый отрез, украшавщий его могучее туловище, удивлял волость размером и блеском.
Лавочник, отпуская покупателям деготь и патоку, керосин, снетки, соль, касался в разговорах тайн бывшего двора его величества, налегая на разоблачение интимных связей Алисы Романовой с мужиком Распутиным.
Барин сообщал о приезде в революционный Питер из царской ссылки бабушки русской революции Брешко-Брешков-ской, связывая с этой эсеровской богородицей светлые надежды на торжество добродетели и справедливости.
Старшина и писарь распространением идей занимались мало. У них было дел по горло. Новая власть обрушила на вобольшевики вроде Сатгки Гальцева ведут, дескать, матушку Русь ко всеобщей погибели, о чем, кстати, было предсказано еще Апокалипсисом. И Иван Иванович, отказывая покупателям в светильном газе, щедро делился с тетками и бабушками светом истины, заключенным в засаленной и потрепанной библии, лежавшей рядом с массивными счетами.
Волостной старшина Горьков и примкнувший к нему писарь’ Сгорпотоков были провалены на внеочередных выборах в местную управу. Они предстали перед честным миром как пособники деревенских толстосумов и мироедов, как винтики старорежимной машины. На их место пришли новые люди. Пусть они на первых порах робели, переступая порог учреждения и принимая в свои руки бразды правления сельским миром,— они потом завоевали народное доверие и любовь честностью, неподкупностью, преданностью общественному делу.
Летели события; революционные вихри шумели над деревней; одни люди падали, другие поднимались; за коротким северным летом пришла осень: пылал красный огонь рябины по лесам; поля покрылись новыми зеленями; ручьи и реки стали полноводней; и вот грянула уже ожидавшаяся весть о последнем, решительном бое на берегах Невы., в Петрограде, затем в Москве, грянула весть о великой октябрьской победе, о торжестве революции. Грянула весть о первых ленинских декретах о земле и мире.
Пятиверстный ручей Шишига впадает в речку Боровку, Боровка впадает в Вязьму, Вязьма впадает в Шошу, Шоша — в Волгу, Волга впадает в Каспийское море.
Впрочем, это уже не совсем так. Река Шоша, например, впадает в Московское мере А из Московского моря вспять идет большая вода в устье Шоши, поднимая на себе грузовые и пассажирские пароходы там, где раньше курица могла пройти реку вброд. Великие перемены произошли на всем пространстве огромной Страны Советов. С каждым годом все течет и все изменяется на этом пространстве — в судьбах городов, селений, рек, полей, в человеческих судьбах. Неизменным же остается то, что было рождено в революционной буре,— пламенная народная вера в Советскую власть, искренняя и глубокая преданность великому и благородному ленинскому делу,
Сим победиши!
НА ЗЕМЛЕ НОВГОРОДСКОЙI
Сябринцы или Сябреницы — местные филологи и географы не договорились насчет точного названия населенного пункта.
Разное говорят о нем. То назовут его деревней, то селом, то сельцом, то «подгородчиной».
Название происходит от местного просторечного слова «сяб-ры». Сябры — это соседи.
Соседей у сябринцев много: усадьба Чудовской машинно-тракторной станции, город Чудово, сквозь который проходит железная дорога Москва — Ленинград. Узловая станция целые сутки полна движения, шума и грохота поездов, груженных лесом, железом, машинами, хлебом, мясом, рыбой, мануфактурой.
Сквозь самые Сябринцы проходит шоссейная дорога Москва — Ленинград. В пределах Новгородской области эта дорога в последнее время покрыта бетоном. В низменных, сырых, болотистых местах бетон вытеснил асфальт, на который жаловались и дорожники и шоферы: асфальт «пучило», он покрывался волдырями, яминами, трещинами. Бетон, конечно, дороже асфальта, но зато он более прочен и долговечен.
Сябринцы, как видите, счастливы по части путей сообщения. Они стоят между Новгородом и Ленинградом. Экономически они тяготеют больше к городу на Неве. Кстати, и в Неву через Ладожское озеро можно попасть отсюда водным путем: река Волхов соседствует с землями сябринского колхоза имени Глеба Успенского.
В селении сохранился дом, принадлежавший некогда выдающемуся писателю, имя которого присвоено колхозу.
Невдалеке находится дом поэта Некрасова. Бревенчатые двухэтажные писательские дома схожи, как близнецы. Их разделяет река Сенная Кересть. Воды Сенной Керести текут то в крутых берегах, то, при впадении их в Волхов, разливаются в таких низинах, что кажется, река даже в летнее время выходит из берегов и высокие травы и прутняки стоят и мокнут в ее медленно текущей свинцовой, тяжелой воде.
Между рекой Сенная Кересть и Сенной площадью в Петербурге была прямая экономическая связь. На Сенной весьма славилось сено, привозимое в столицу отсюда, с берегов Сенной Керести.
Глеб Успенский писал многие очерки и рассказы на материале здешних мест. В Сябринцах были написаны книги «Власть земли», «Из разговоров с приятелями», «Живые цифры». Здесь писатель нашел и того «подгородного мужика», который стал героем писаний Успенского, развенчивавших народнические иллюзии насчет деревенской общины, которая якобы была средоточием высоких нравственных, душевных качеств русского крестьянства и надежным оплотом против капитализма с его «язвой пролетариатства». Писатель-демократ показал, как деревня подпадает под власть капитала, как появляются в мужицкой среде «акулы» и «акуленки», как на деревню вместе со старой, барской кабалой наваливается новая вражья сила кулачества, как рушатся прежние устои и скрепы, как исчезает «власть земли», столь умилявшая народников.
Новгородская земля с виду не представляет идеала для земледельца. Здесь нет ни степных просторов Заволжья, ни благодатных, теплых земель Украины, ни черноземных почв центральной полосы России. Пески и суглинки, низины, болота, леса, кустарники, северное небо, на котором солнце находится в упорной блокаде облаков и туч… Недаром герой некрасовской поэмы «Медвежья охота» князь Воехотский весьма неодобрительно отзывался о здешней природе, пророча, что ей никогда не сравниться с Западной Европой, где «избыток во всех дарах, по милости судеб…».
Но дело не только в природе той или иной местности. Ведь рабство ведет к бесплодию даже самые богатые земли: в черноземной полосе при помещиках и кулаках не было расцвета и богатства крестьянского земледелия, как и на новгородских «пятинах» и «лядинах». Везде и всюду на старой Руси — «великой», «малой» и «белой» —крестьяне-труженики не были настоящими хозяевами земли, а хозяйничали по наследственному праву господа дворяне да еще чумазые лендлорды, как Ленин называл молодую деревенскую буржуазию. И те и другие были хищниками и рвачами, они не оставили по себе сколько-нибудь доброй славы на новгородской земле в виде ли хорошей системы земледелия в крупном помещичьем хозяйстве, в виде ли хуторской земли, поражавшей невиданными урожаями и удоями. От деградации спасались здешние земли не помещиками и кулаками,— кормили тот же Петербург крестьяне-труженики, сено добывали из лесов и болот, оттесненные туда мироедами те же крестьяне, они же, крестьяне, дорожили землей как величайшим достоянием. «…Тут меряют,— писал Глеб Успенский,— по двадцати раз то, что давно вымерено, меряют и веревками и саженями, и кольями и лаптями, да чтобы носком непременно в пятку попадало; тут и значки, и жеребья, и значки на жеребьях,— словом, тут все разработано даже свыше необходимости, тут дело доведено даже до артистического совершенства, превращено почти «в церемонию».
Обычная драма в прежней русской деревне с ее безземельными земледельцами!
Социалистическая революция 1917 года ленинским декретом о земле покончила с этой вековой драмой. Революция отняла земли у царской казны, у помещиков, у монастырей, у церквей, у кулаков. Сябринцы и их соседи сейчас владеют пашнями, лугами, лесными дачами, что до революции, до раскулачивания, до коллективизации находилось в частной собственности новгородских помещиков, ведших свою родословную от Рюриковичей, у наследников Аракчеева (его Грузино в 15 километрах отсюда), у доморощенных мироедов. Так, артель имени Успенского имеет сейчас 1 452 гектара земли на 60 колхозных дворов, артельные владения тянутся на 12 километров вдоль левого берега Сенной Керести до самого Волхова…
«Безземелье» — это слово исчезло из крестьянской речи. А оно раньше стояло на первом месте в мужицкой жалобе, в экономической литературе о деревне. Ныне в деревне этого слова уже не услышишь.
Вот и в Сябринцах говорят не столько о земле, сколько о людях на ней. Не хватает рабочих рук для земельных угодий, которыми располагает колхоз, для животноводческих ферм.
Драма ли это для сябринцев, соседями которых являются крупный железнодорожный узел и город Чудов с его промышленными предприятиями, для сябринцев, давно экономически тяготеющих.к Ленинграду? Это было бы, конечно, драмой, если бы крестьянин бежал из деревни куда глаза глядят, бежал за тридевять земель, на край света, лишь бы не биться в кабале у помещика, торговца, кулака, лишь бы не терпеть обиды и унижения, лишь бы не обливаться кровавым потом, вытаскивая на своем горбу сено из болот, превращаясь в ту «четверть лошади», о которой так образно писал тот же Успенский… Город брал и еще берет из деревни рабочую силу. Но город взамен того, что он брал и берет, сам дает деревне.